Неточные совпадения
Утки хлопотливо плескались и ковыляли в этих лужицах;
собака, дрожа всем
телом и жмурясь, грызла кость на поляне; пегая корова тут же лениво щипала траву, изредка закидывая хвост на худую спину.
Пока наши
собаки, с обычным, их породе свойственным, китайским церемониалом, снюхивались с новой для них личностью, которая, видимо, трусила, поджимала хвост, закидывала уши и быстро перевертывалась всем
телом, не сгибая коленей и скаля зубы, незнакомец подошел к нам и чрезвычайно вежливо поклонился.
Эти сыновья — гордость и счастье отца — напоминали собой негодовалых
собак крупной породы, у которых уж лапы и голова выросли, а
тело еще не сложилось, уши болтаются на лбу и хвостишко не дорос до полу.
По одному виду можно было понять, что каждому из них ничего не стоит остановить коня на полном карьере, прямо с седла ринуться на матерого волка, задержанного на лету доспевшей
собакой, налечь на него всем
телом и железными руками схватить за уши, придавить к земле и держать, пока не сострунят.
Около полудня мы сделали большой привал. Люди тотчас же стали раздеваться и вынимать друг у друга клещей из
тела. Плохо пришлось Паначеву. Он все время почесывался. Клещи набились ему в бороду и в шею. Обобрав клещей с себя, казаки принялись вынимать их у
собак. Умные животные отлично понимали, в чем дело, и терпеливо переносили операцию. Совсем не то лошади: они мотали головами и сильно бились. Пришлось употребить много усилий, чтобы освободить их от паразитов, впившихся в губы и в веки глаз.
До слуха моего донесся шорох. Скоро я увидел и виновника шума — это была енотовидная
собака — животное, занимающее среднее место между
собаками, куницами и енотами.
Тело ее, длиною около 80 см, поддерживается короткими ногами, голова заостренная, хвост длинный, общая окраска серая с темными и белесоватыми просветами, шерсть длинная, отчего животное кажется больше, чем есть на самом деле.
Когда я подходил к их жилищу, навстречу мне вышел таз. Одетый в лохмотья, с больными глазами и с паршой на голове, он приветствовал меня, и в голосе его чувствовались и страх и робость. Неподалеку от фанзы с
собаками играли ребятишки; у них на
теле не было никакой одежды.
Житье им стало совсем дурное. Колодки не снимали и не выпускали на вольный свет. Кидали им туда тесто непеченое, как
собакам, да в кувшине воду спускали. Вонь в яме, духота, мокрота. Костылин совсем разболелся, распух, и ломота во всем
теле стала; и все стонет или спит. И Жилин приуныл, видит — дело плохо. И не знает, как выбраться.
Впрочем, мальчику было не до
собаки. Грозный вид дворника охватил его сверхъестественным ужасом, связал его ноги, парализовал все его маленькое тонкое
тело. Но, к счастью, этот столбняк продолжался недолго. Почти бессознательно Сергей испустил пронзительный, долгий отчаянный вопль и наугад, не видя дороги, не помня себя от испуга, пустился бежать прочь от подвала.
Следом за ним очутился на стене и Сергей, как раз в то время, когда из расступившихся ветвей кипарисов выглянула большая темная фигура. Два гибких, ловких
тела —
собаки и мальчика — быстро и мягко прыгнули вниз на дорогу. Вслед им понеслась, подобно грязному потоку, скверная, свирепая ругань.
Он наконец подплыл к берегу, но прежде чем одеться, схватил на руки Арто и, вернувшись с ним в море, бросил его далеко в воду.
Собака тотчас же поплыла назад, выставив наружу только одну морду со всплывшими наверх ушами, громко и обиженно фыркая. Выскочив на сушу, она затряслась всем
телом, и тучи брызг полетели на старика и на Сергея.
Собака напряженно зевнула, завив язык трубочкой, затряслась всем
телом и тонко взвизгнула.
— Гаршнеп обыкновенно очень смирен, вылетает из-под ног у охотника или из-под носа у
собаки после долгой стойки без малейшего шума и летит, если хотите, довольно прямо, то есть не бросается то в ту, то в другую сторону, как бекас; но полет его как-то неверен, неровен, похож на порханье бабочки, что, вместе с малым объемом его
тела, придает стрельбе гаршнепов гораздо более трудности, чем стрельбе дупелей, особенно в ветреное время.
У
собак вообще и у легавых в особенности есть расположение грезить во сне; чем лучше, чем горячее
собака в поле, тем больше грезит и — грезит об охоте! Это видеть по движениям ее хвоста, ушей и всего
тела.
— Ну, тоже и ее дело надо понять, — это дело — скудное, дело зимнее… И
собака любит, когда ее гладят, того боле — человек! Баба живет лаской, как гриб сыростью. Ей поди самой стыдно, а — что делать?
Тело просит холи и — ничего боле…
—
Собака — Canis familiaris. Достигает величины семи футов, покровы
тела мохнатые, иногда может летать по воздуху, потому что окунь водится в речных болотах отдаленной Аравии, где съедает косточки кокосов, питающихся белугами или овчарками, волкодавами, бульдогами, догами, барбосками, моськами и канисами фамилиарисами…
Единственное, что могла Кусака, это упасть на спину, закрыть глаза и слегка завизжать. Но этого было мало, это не могло выразить ее восторга, благодарности и любви, — и с внезапным наитием Кусака начала делать то, что, быть может, когда-нибудь она видела у других
собак, но уже давно забыла. Она нелепо кувыркалась, неуклюже прыгала и вертелась вокруг самой себя, и ее
тело, бывшее всегда таким гибким и ловким, становилось неповоротливым, смешным и жалким.
Случалось, что и днем замечали в кустах темное
тело, бесследно пропадавшее при первом движении руки, бросавшей хлеб, — словно это был не хлеб, а камень, — и скоро все привыкли к Кусаке, называли ее «своей»
собакой и шутили по поводу ее дикости и беспричинного страха.
Свирепый пес немедленно укрощался, с некоторою задумчивостью останавливался над лежащей перед ним вверх ногами покорной
собакой и медленно, с большим любопытством начинал ее обнюхивать во всех частях
тела.
Итак, мы лишились нашего начальника. Уже за несколько дней перед тем я начинал ощущать жалость во всем
теле, а в ночь, накануне самого происшествия, даже жена моя — и та беспокойно металась на постели и все говорила: «Друг мой! я чувствую, что с его превосходительством что-нибудь неприятное сделается!» Дети тоже находились в жару и плакали; даже
собаки на дворе выли.
— Сжальтесь надо мною, Андрей Иванович, ради самого бога! Я разбит, исцарапан, окостенел от холоду: едва душа держится в
теле; спасите меня от ваших
собак и ваших людей, которые еще злее и безумнее их.
— Ешьте мое
тело,
собаки, коли оно вам по вкусу. Ведаем мы, православные, что вера правая и дела добрыя погибли на земли. Наступило время последнее. Антихрист настал; и скоро будет скончание мира и Страшный суд. Ох, кабы сподобился я святым страдальцем предстать ко Господу!
Они бегали вокруг вагона, как стая
собак, только что выпущенных с цепи, полные неосмысленной радости, не успевшие освободиться от привычного страха, и, видимо, не могли решиться пойти вдоль широкой светлой улицы, — не умели собрать себя в одно
тело, суетились, орали и тревожно оглядывались вокруг, чего-то ожидая.
Была жизнь и кончилась жизнь; бьется сердце, дышат легкие,
тело не разлагается, значит жив человек,
собака, лошадь; перестало биться сердце, кончилось дыхание, стало разлагаться
тело — значит умер, и нет жизни.
Родится человек,
собака, лошадь, у каждого свое особенное
тело, и вот живет это особенное его
тело, а потом умрет;
тело разложится, пойдет в другие существа, а того прежнего существа не будет.
Он дрыгнул всем
телом как-то вбок и оскалился, точно кабан; я схватил ружье и бросился бежать.
Собака с лаем пустилась вслед за мною! И она тоже испугалась.
— Вашему сиятельству неизвестно, что
собаки камердинера его сиятельства графа три недели назад искусали мою дочь и жену? Вашему сиятельству неизвестно, несмотря на то что вся деревня из кожи вон лезла, чтобы сделать это известным.
Собаки камердинера терпеть не могут простой одежды и рвут всякого, одетого по-мужицки. Господину камердинеру доставляет это удовольствие. Еще бы!
Собаки валят женщину на землю, рвут ее одежду и…нагое
тело, ваше сиятельство… Господин камердинер большой любитель бабьего мяса!
И везде те же глупо красивые лица, напомаженные проборы, взбитые коки, закрученные усы, запах сигар и потного человеческого
тела, и везде все тот же страх и тот же неизбежный, роковой крик, одинаковый для людей, для лошадей и для дрессированных
собак...
Ждём. Всё более гулко топает конь, покачивается в седле большое стражниково
тело, и земля словно отталкивает его чёрную тень. Нам жутко. Сдвинулись теснее, молчим, а где-то заунывно воет
собака, и плеск реки стал ясно звонок.
Бурмистров был сильно избалован вниманием слобожан, но требовал всё большего и, неудовлетворенный, странно и дико капризничал: разрывал на себе одежду, ходил по слободе полуголый, валялся в пыли и грязи, бросал в колодцы живых кошек и
собак, бил мужчин, обижал баб, орал похабные песни, зловеще свистел, и его стройное
тело сгибалось под невидимою людям тяжестью.
За дверью опять залаял Азорка. Он злобно огрызнулся на кого-то, потом завыл с тоской и всем
телом шарахнулся о стену барака… Лицо Ананьева поморщилось от жалости; он прервал свой рассказ и вышел. Минуты две слышно было, как он утешал за дверью
собаку: «Хороший пес! Бедный пес!»
На дворе, за стенами дома, залаяла
собака и смолкла, и я слышал, как забренчала она цепью, убираясь в конуру. А он смотрел на мои голые ноги и молчал; но я знал, что он здесь, знал по тому нестерпимому ужасу, который, как смерть, оковывал меня каменной, могильной неподвижностью. Если бы я мог крикнуть, я разбудил бы город, весь мир разбудил бы я; но голос умер во мне, и, не шевелясь, покорно я ощущал движение по моему
телу маленьких холодных рук, подбиравшихся к горлу.
Когда на мою долю выпадает обязанность ходить под руку с дамой или девицей, то почему-то всегда я чувствую себя крючком, на который повесили большую шубу; Наденька же, или Варенька, натура, между нами говоря, страстная (дед ее был армянин), обладает способностью нависать на вашу руку всею тяжестью своего
тела и, как пиявка, прижиматься к боку. И так мы идем… Проходя мимо Карелиных, я вижу большую
собаку, которая напоминает мне о собачьем налоге. Я с тоской вспоминаю о начатом труде и вздыхаю.
— Что так болит у Иуды? Кто приложил огонь к его
телу? Он сына своего отдает
собакам! Он дочь свою отдает разбойникам на поругание, невесту свою — на непотребство. Но разве не нежное сердце у Иуды? Уйди, Фома, уйди, глупый. Пусть один останется сильный, смелый, прекрасный Иуда!
— Воды… О боже мой… Постой, дай отдышаться… Замучился, как
собака. Во всем
теле и в башке такое ощущение, как будто из меня все жилы вытянули и на вертеле изжарили… Не могу больше терпеть… Будь другом, ничего не спрашивай, не вдавайся в подробности… дай револьвера! Умоляю!
Толкачов. Постой, дай отдышаться… Ох, матушки. Замучился, как
собака. Во всем
теле и в башке такое ощущение, как будто из меня шашлык сделали. Не могу больше терпеть. Будь другом, ничего не спрашивай, не вдавайся в подробности… дай револьвер! Умоляю!
Потом, совершенно неожиданно для нас, он, шаркая по траве длинными ногами, изгибаясь всем
телом и не переставая приятно улыбаться, подошел к нам, приподнял шляпу и произнес слащавым голосом, в котором слышалась интонация воющей
собаки...
Тот, который, влюбленный в дикую львицу, жаждал лизать окровавленные губы, лизал руки укротительницы. Замышлявший освободить всех трех львов, укусил, подобно хорошо дрессированной
собаке, одного из своих товарищей, замедлившего дать лапу, а мечтавший умереть, созерцая заходящее солнце, задрожал всем
телом при холостом выстреле пистолета.
Собаки горячего, молодого охотника Ростова уже не только вошли в охотничье
тело, но и подбились так, что в общем совете охотников решено было три дня дать отдохнуть
собакам и 16 сентября итти в отъезд, начиная с Дубравы, где был нетронутый волчий выводок.
Николай не видал и не слыхал Данилы до тех пор, пока мимо самого его не пропыхтел тяжело дыша бурый, и он услыхал звук паденья
тела и увидал, что Данило уже лежит в середине
собак на заду волка, стараясь поймать его за уши.